Альбом, который не разорвали. Виктория Дини. Проявляю жизнь

Альбом, который не разорвали

Я никогда не хотела ребенка, но когда мне было тридцать шесть, я стала мамой. Пятнадцатилетней девочки-подростка. Я встретила ее случайно, работая социальным работником, и поняла, что баммм, выбора нет — придется забирать и растить, ведь я вижу, что она моя.

Она действительно была моя. В чем-то очень похожа на меня, тоже artist-породы, и даже ориентация у нас одна на двоих — хотя я поняла и приняла свою собственную только после стараний принять дочь. Стереотип «у гомосексуальных родителей гомосексуальные дети» в нашей семье подтвердился, только наоборот.

Я стала ее четвертой приемной мамой. Одна из предыдущих приемных матерей как-то в припадке ярости разорвала ее детский альбом с фотографиями, переданными еще из детского дома. Спустя много лет на письма в детский дом с просьбой о копиях мне отказали.

В годы своего «декрета» я могла снимать только дочь (на остальное не было сил) — и делала это как если бы это был альтернативный альбом.

Нам совсем не было просто. Когда дети наконец оказываются в безопасных отношениях, то как будто размораживаются и проходят стадии детства заново. Все непройденные куски. Поэтому у нас дома одновременно жила девушка-подросток и малышка-младшешкольница, и даже совсем дите, и все они были моей 15, 16, 17летней деткой.

Я учила одновременно правилам безопасного секса и как различать гласные и согласные, как заваривать чай и как различить чувство голода и чувство холода, да и вообще чувства. Как понимать свои эмоции, как считать, как успокаиваться, что такое правила безопасного секса, как покупать продукты, гигиена и походы к врачу… А еще куча последствий травм, а еще впитанное убеждение «я ничего не смогу и не стоит и пытаться», еще, а еще, а еще…

Однажды в свои 18 дочь — ее зовут Кассия — написала: 

«Мне наверное не перестанет щемить в груди, когда я смотрю на свои детские фотографии. Меня не покидает ощущение, что мое спокойное детство кто-то нахально украл. Я знаю, что за улыбкой на фото последует жесткая взбучка за какую-то шалость. Я не перестаю клясться себе в том, что мои дети будут иметь лучшие воспоминания об этих годах. Я научилась брать себя на руки… и качать… и жалеть. Я прожила все свои года с мамой по новой. В краткой форме. Я учусь прощать. Но это чертовски все трудно даётся. И я не перестаю сжиматься, узнавая в своем взгляде тоску, встречающуюся у каждого системного ребенка».

К сожалению, счастливого финала у этой истории нет, в свои двадцать один дочь со мной общение порвала. Это было обычным раньше, то идеализировать людей, то перекидывать их в черное; теперь для нее в черном я.

Я учила видеть, думать самой, быть творцом, заботиться о себе и о других. Она живет втроем в однушке с людьми, которые отдают ей приказы, зовет мамой свою ровесницу и кажется, счастлива этим.

Можем ли мы что-то поменять, или надо принимать и учитывать потребность человека подчиняться, если вырос в системе детского дома, где тобой командовали с рождения? Можно ли перерасти привязанность к группе? Можно ли отказаться от концепции обвинения всех и подхода, в котором мир тебе задолжал?

Может, для хорошего детства надо куда больше времени. Может, куда больше личного желания самого человека расти сквозь свои травмы.

Сейчас я не понимаю, зачем все это было нужно и дало ли что-то. Знаю точно, что по-другому я не могла. И мое материнство было и остается именно таким. 


2015—2019 

Проекты и книги